Это уже не первое такое путешествие – подобные экскурсии при поддержке редакции газеты «Приозерские ведомости» в рамках медиа-проекта «Жить ярко» проходят ежегодно уже много лет подряд. Большую помощь в реализации нашего проекта оказали настоятель Кафедрального собора г. Приозерска Дмитрий Звездилин и Паломническая служба монастыря, за что хочется сказать им большое спасибо от всей нашей группы.
Примечательно, что для меня этот год стал юбилейным – вот уже двадцать лет хотя бы один раз в год я приезжаю в это удивительное место. И сегодня готова рассказать о Коневце так, как знаю его я — сквозь призму двадцати бесконечных летних месяцев.
Мне часто говорят: «Я там уже был. Конь-камень видел, собор видел, на катере прокатился. Чего еще раз ехать?» Честно говоря, я совершенно не понимаю этого вопроса. Это все равно что спросить у художника, зачем он каждое утро возвращается писать один и тот же пейзаж, если холст давно заполнен. Или спросить у меломана, зачем он в десятый раз идет слушать Третий концерт Рахманинова, если ноты давно известны. Или зачем перечитывать Толстого.
По мне, так туда можно ездить бесконечно. Ведь это не знакомство с достопримечательностями — хотя их там предостаточно для самого взыскательного взгляда. Но Коневец нельзя посмотреть. Его можно только вдохнуть. Это погружение в особую атмосферу острова, которая за двадцать лет стала моим эликсиром жизни.
Первое, что возвращает тебя к самому себе, стоит лишь сойти на причал, — это тишина. Настоящая, плотная монастырская тишина. На материке такой не бывает. Там всегда есть фоновый гул: далекое шоссе, самолет в небе, лай соседской собаки. Здесь же звук имеет вес. Он рождается прямо под ногами — шорох гравия, скрип калитки, хлопок рясы проходящего мимо послушника — и тут же растворяется во влажном ладожском воздухе.
Она вымывает из головы суету светских гостиных, фальшивые улыбки и необходимость соответствовать чужим ожиданиям.
Летний Коневец пахнет иначе, чем любая другая земля. тЭо густой, тягучий аромат разогретой на солнце смолы, дикого донника и озерной свежести. Воздух здесь настолько плотный и чистый, что его хочется пить. В нем нет ни пылинки городского смога, ни выхлопных газов. Только йодистый запах водорослей, выброшенных на берег легким прибоем, и сухой дух вековых елей. Идешь по лесной дороге к Казанскому скиту, переступаешь через узловатые корни, дышишь этой хвоей, и кажется, что легкие очищаются до самого дна.
Здесь время течет иначе. Оно не линейно, оно похоже на ладожскую волну — ленивую, тяжелую, мерную. Здесь никто никуда не бежит. Монахи чинят сети, паломники бредут к Святой горе, чайки с криком бросаются в воду за серебристыми мальками . Идешь по лесу к Казанскому скиту, переступаешь через узловатые корни вековых сосен, дышишь запахом прелой хвои и озерной сырости, и вдруг понимаешь, что вот этот самый порыв ветра мог касаться лица преподобного Арсения шестьсот лет назад. А потом выходишь на берег, смотришь на свинцовую Ладогу, сливающуюся с таким же свинцовым небом, и чувствуешь себя ровесницей этой воды. Все проблемы материковой жизни кажутся отсюда призрачным, недолговечным сном. Остров стирает границы между столетиями. Вчера здесь были шведы, позавчера — монахи-отшельники, сегодня мы пьем чай с брусникой в странноприимном доме, а завтра налетит шторм, который ничем не будет отличаться от шторма 1942 года.
Двадцать лет я приезжаю сюда каждое лето, чтобы сверить свои внутренние часы. Жизнь на большой земле постоянно пытается сбить настройки: спешка, амбиции, бесконечная гонка за успехом. На Коневце вся эта наносная шелуха осыпается за три дня. Ты снова становишься тем настоящим человеком, которого знаешь с детства. Остров работает как наждак, но очень деликатный — он снимает только лишнее, оставляя душу гладкой и теплой. Здесь нет нужды играть роли, которые так ценятся в моем нынешнем кругу; здесь единственная валюта — искренность.
А ритм! О, этот островной ритм жизни невозможно подделать. Как правило, ранниее прибытие на остров, неспешные службы в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, где лики святых смотрят на тебя и видят тебя насквозь. Простая трапезная еда, вкус которой на материке показался бы пресным, а здесь, после долгой прогулки вдоль берега, кажется божественным пиршеством.
Первое, что встречает паломника после дороги на катере — памятник пресвятому Арсению и монастырское каре. Двухэтажный корпус образует замкнутое кольцо вокруг внутреннего двора. В этой классической северной архитектуре нет петербургской вычурности или московской пышности. Только благородная простота кирпичной кладки, побелка и лаконичность линий. Внутри этого кольца время окончательно останавливается. Там всегда царит глубокая тень, прохлада даже в самый знойный день, пахнет ладаном, печным дымом и свежевыпеченным хлебом. Именно здесь, проходя через Святые ворота во внутренний двор, ты физически чувствуешь, как оставляешь материк со всей его суетой за спиной. Эти стены надежно охраняют покой обители.
Сердце острова бьется в самом центре этого двора. Это собор Рождества Пресвятой Богородицы. Белый, высокий, устремленный в небо. Его стройные пропорции, серебристые купола и вертикальная динамика абсолютно ломают стереотипы о тяжеловесном северном зодчестве. Собор словно белая свеча, зажженная посреди ладожских вод. Стоит переступить его порог, как мир меняется. У собора два этажа, и они звучат абсолютно разной музыкой.
Нижний храм — это колыбель обители. Здесь прохладно и невероятно тихо. Воздух густой, плотный, настоянный на запахе горящего воска, старого дерева. Лики святых смотрят серьезно и сострадательно. Главное место здесь — слева от входа. Там почивают мощи преподобного Арсения Коневского. Подойти к раке — значит сбросить с плеч десятилетия собственной жизни. Перед лицом вечности твои светские титулы, долги и сердечные драмы превращаются в пыль. Прикладываешься к холодному стеклу, прося заступничества, и понимаешь: этот человек приплыл сюда шестьсот лет назад на утлой лодочке, ведомый лишь верой, чтобы именно здесь, на этом диком камне посреди Ладоги, зажегся огонь христианства. Эта связь времен ощущается в нижнем храме почти болезненно остро. Здесь хочется стоять
часами, просто слушая, как едва потрескивают зажженные свечи.
А потом поднимаешься наверх, в верхний храм. Если низ — это земное, материнское лоно, то верх — это торжество духа, небо на земле. После легкого полумрака нижнего придела тебя буквально ослепляет свет. Огромные окна заливают пространство солнцем. Белые стены устремляются ввысь, к световому барабану купола. Росписи здесь яркие, праздничные, отреставрированные, сияющие чистыми красками. Царские врата открыты, звучит хор — высокий, чистый, ангельский, акустика здесь такая, что звук не улетает ввысь, а плотно ложится на плечи золотым покрывалом. Пахнет ладаном, летней листвой, залетающей в открытые форточки, и радостью. Верхний храм дышит Пасхой. Он легкий, звенящий, наполненный воздухом. Здесь душа не прячется от мира, как внизу, а расправляет крылья. Контраст между двумя этажами одного и того же здания поражает: от тихого, сокровенного разговора со святым у его мощей до ликующего гимна Богу Саваофу под сводами купола.
Но главное сокровище острова скрыто чуть дальше туристической тропы, в глубине леса. Это святые уединения — скиты. Пройдя пару километров от основного монастыря мимо заросших мхом фундаментов старых финских хуторов, попадаешь в совсем другой мир. Сначала — Коневский скит во имя иконы Божией Матери Коневской. Там всегда царит звенящая тишина, прерываемая лишь шелестом листвы. Деревянная церковь стоит прямо на берегу Владимирской бухты, словно паря над водой. Вода там имеет невероятный, глубокий синий цвет, какой бывает только в лесных озерах. Кажется, что само время остановилось перед алтарем этой скромной церкви.
Чуть дальше, в глухом лесу, притаился самый дальний и строгий — Казанский скит. Он спрятан среди векового бора, и путь к нему сам по себе становится молитвой. Тишина там такая густая, что ее можно резать ножом. Она обволакивает тебя, заставляет замедлить шаг, говорить шепотом или вовсе молчать. Именно там, сидя на простой деревянной скамье под огромной сосной, лучше всего понимаешь суть монашеского делания — быть наедине с Богом посреди бескрайнего мира.
И конечно, Конь-камень. Огромный валун, напоминающий череп древнего зверя, которому карелы-язычники некогда приносили в жертву коней. Летом он теплый. Место древнее, языческое, мощное. Монастырь вырос вокруг него, освятив эту первобытную силу. Но важно помнить: на самой вершине камня возвышается аккуратная деревянная часовня, освященная во имя преподобного Арсения Коневского. Этот контраст поражает воображение: суровое седое язычество внизу и легкое сияющее православие вверху. Стоять внутри этой маленькой часовни, чувствуя под ногами монолит ледникового периода, обдуваемый всеми ветрами Балтики, — значит чувствовать пульс самой земли. Никакие паркетные полы Зимнего дворца не дают такого головокружительного ощущения масштаба мироздания.
За ним, если пройти по чуть заметной тропе – каменная лестница. А венчает эту лесную лестницу Святая гора. Это самая высокая точка острова. Поднимаешься по пологому склону, воздух вокруг меняется, становится сладким, пряным, настоянным на тысячелистнике и зверобое. И выходишь на вершину, где раскинулся святой дубовая аллея. Этим многовековым дубам сотни лет. Они видели всё: шведские набеги, расцвет Российской империи, забвение военных лет и нынешнее возрождение. Их кроны смыкаются высоко над головой, создавая живой готический собор. Свет падает вниз золотыми столбами, пронизывая изумрудный сумрак. Здесь невозможно кричать или суетиться. Хочется снять обувь. Земля здесь мягкая от слоя перегнившей за столетия листвы, пружинящая и теплая. Прислонишься щекой к шершавой коре такого исполина — и чувствуешь ток древней жизни, который тек здесь задолго до того, как первый монах ступил на песок Коневца. Преподобный Арсений выбрал именно это место для первого скита не случайно: мощь этих деревьев сама по себе настраивает душу на вечность.
И конечно, берег Ладоги. Есть у меня там мое любимое, укромное местечко. Если сесть на вывороченные корни сосны, нависшие над берегом, прислонившись спиной к стволу дерева, можно просидеть вечность, слушая, как внизу тяжело вздыхает Ладога. Именно там, глядя на бескрайнюю водную гладь, сливающуюся с небом, я каждый раз заново принимаю главные решения своей жизни. Остров словно дает разрешение быть собой.
За эти годы я видела остров разным, но всегда — летним. Пыльным и выжженным июльским зноем, когда воздух дрожит над камнями, трескаются губы, а вода в озере прогревается так, что напоминает парное молоко. Видела его умытым короткими грозовыми ливнями, звенящим от птичьего гомона, клейким от лопающихся почек шиповника и сладким от поспевающей морошки на болотцах. После дождя весь лес покрывается россыпью алмазов, паутина между ветками вспыхивает серебром, а дышать становится еще легче.
Видела его в упадке, когда мы причаливали к дощатому причалу, а в храмах, казалось, еще не осел сигаретный дым советских военных складов (долгие годы после войны здесь была база испытателей оружия, и фрески едва проступали из-под копоти). Видела, как он возрождается, как птица Феникс из пепла. С восторгом и восхищением смотрю на него сейчас, когда он предстает перед нами во всем своем великолепии.
Поэтому, когда мои новые знакомые спрашивают, чего еще раз ехать, я просто улыбаюсь в ответ. Они видели камни, тропинки и старинные фрески. А я все эти двадцать лет ездила домой. Туда, где моя душа может сбросить тесные одежды, надеть простое льняное платье и снова научиться дышать полной грудью. До следующего июля, мой остров. Я считаю дни до встречи тобой уже сейчас.
Коневец нельзя посмотреть.
Его можно только вдохнуть.
