Приозерск — один из древнейших городов в России. Он расположен на севере Ленинградской области в 130 километрах от Санкт-Петербурга. Был основан новгородцами в начале XIV века, как крепость Корела, защищающая русские земли от проникновения Швеции. Захваченный шведами в конце XVI века, был переименован ими в Кексгольм. Освобожден в 1710 году во время Северной войны войсками Петра I, который сохранил городу прежнее название. Кексгольмская крепость стала важным военным объектом на русско-шведской границе, а с середины XVIII века еще и тюрьмой для государственных преступников. В ней содержались свергнутый император Иван Антонович, семья бунтовщика Емельяна Пугачева, батальон лейб-гвардии Семеновского полка, а после подавления восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, одним из мест заключения декабристов.
В январе следующего года из Петропавловской крепости в нее прибыли по этапу 392 арестанта. Это были солдаты Московского и Гренадерского лейб-гвардии полков и матросы Гвардейского морского экипажа. Разместили нижних чинов в казармах Новой крепости, переоборудованных в тюремные бараки.
Через полтора месяца, в начале марта 1826 года их отправили на Кавказ, где шла война с Персией и Турцией. Использовали бывших гвардейцев на самых опасных участках фронта. В 1828 году Николай I решил, что проявленным в боях героизмом они смыли позор участия в декабрьском восстании, и перевел их в Сводный лейб-гвардии полк, который в конце года вернулся в Петербург.
В июле 1826 года тем же маршрутом из Петропавловки доставили в Кексгольм шесть офицеров-декабристов: Александра Барятинского, Ивана Горбачевского, Михаила Спиридова, Вильгельма Кюхельбекера, Федора Вадковского и Александра Поджио. В апреле 1827 года они были переведены в Шлиссельбургскую крепость. В марте 1828 года из Свартгольмской крепости (находилась около города Ловиса в Финляндии, в 87 км от Гельсингфорса) перевели последнюю партию — Михаила Митькова, Петра Громнитского и Ивана Киреева. Уже в апреле они отбыли на каторгу в Сибирь. Получается, что на втором ярусе Круглой башни, всего содержалось 9 офицеров-декабристов.
Наиболее известный узник — Кюхельбекер: «лицейский друг Пушкина», «знаменитый Кюхля» — эти словосочетания у всех на слуху. Но ведь Вильгельм Карлович офицером не был, да и в армии никогда не служил. Почему он оказался в списке офицеров-декабристов? Дело в том, что долгое время считалось, что узником крепости былего младший брат Михаил Кюхельбекер, лейтенант Гвардейского экипажа. Так и появилось выражение «девять офицеров декабристов». Еще в конце 1980-х годов научные сотрудники музея на основании архивных документов установили имя арестанта — Вильгельм.
Однако и сегодня в литературе о Кексгольмской политической тюрьме можно найти информацию о Михаиле Кюхельбекере. Досадно, но и «основной источник знаний» — Википедия, выдает неправильные сведения — в крепости содержался Михаил, а среди тюрем, в которых был Вильгельм Карлович, Кексгольм не упоминается. Попробуем выяснить, какие сложные дороги привели двадцатидевятилетнего Вильгельма в арестанты Кексгольмской крепости.
Вильгельм Карлович фон Кюхельбекер родился в Петербурге в 1797 году. Его отец саксонский дворянин Карл-Генрих Кюхельбекер изучал юриспруденцию в Лейпцигском университете. В 1770 году он приехал в Россию и по протекции получил должность библиотекаря, позже секретаря великого князя Павла Петровича. Затем управлял Каменным островом, принадлежавшим Павлу, а в 1781 году стал первым директором Павловска. Павел подарил ему имение Авинорм в Эстляндской губернии. Мать — Юстина Яковлевна фон Ломан, происходила из семьи прибалтийский дворян. После убийства императора Павла, Кюхельбекер вышел в отставку, переехал в свое имение и вскоре умер от чахотки. «Я по отцу и матери точно немец, но не по языку — до шести лет я не знал ни слова по-немецки; природный мой язык — русский, первыми моими наставниками в русской словесности были моя кормилица Марина, да няньки мои Корниловна и Татьяна», — напишет Вильгельм спустя годы.
В 1811 году по рекомендации военного министра Михаила Богдановича Барклая де Толли, жена которого была двоюродной сестрой Юстины Яковлевны, он вошел в число 30 учеников только что открывшегося Царскосельского лицея; брата Михаила отдали в Морской кадетский корпус. Старшая сестра Юстина была замужем за Григорием Андреевичем Глинкой, бывшим офицером лейб-гвардии Семеновского полка, который выйдя в отставку, служил в Коллегии иностранных дел, а в 1803 году стал профессором русской словесности Дерптского университета. Именно Юстина и Григорий учили маленького Вильгельма русскому языку. В 1811 Григория Андреевича пригласили на должность наставника к великим князьям Николаю и Михаилу. Еще Глинка преподавал будущему монарху русскую словесность. До самой своей смерти в 1818 году он был главой семьи Кюхельбекеров, в их имении Закуп Смоленской губернии все родственники собирались каждое лето. Другая старшая сестра — Юлия, была классной дамой Екатерининского института благородных девиц, находящемся в ведении Канцелярии императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I.
Директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт, свойственник Юстины Яковлевны, писал о Вильгельме: «Читал все на свете книги обо всех на свете вещах; имеет много таланта, много прилежания, много доброй воли, много сердца и много чувства, но, к сожалению, во всём этом не хватает вкуса, такта, грации, меры и ясной цели. Он, однако, верная и невинная душа, и упрямство, которое в нём иногда проявляется, есть только донкихотство чести и добродетели со значительной примесью тщеславия. При этом он в большинстве случаев видит всё в чёрном свете, бесится на самого себя, совершенно погружается в меланхолию, угрызения совести и подозрения и не находит тогда ни в чём утешения, разве только в каком-нибудь гигантском проекте».
В Лицее его почти все любили, хотя над ним подшучивали, иногда и жестоко. Имел сразу несколько прозвищ: Кюхля, Кюхель (пышка, пирог), Бехеркюхель. Обыгрывали не только фамилию, в переводе с немецкого — «хлебопекарь», были и более обидные: «уродпресовершенный», «тевтон», «клопштокова глиста» (Фридрих Готлиб Клопшток — любимый поэт Кюхельбекера).
Простодушный и обидчивый, вспыльчивый, но отходчивый, обладающий нескладной внешностью — высокий, худой, да еще близорукий и глухой на одно ухо. Он сочинял высокопарные и тяжеловесные стихи на немецком и русском языках. Тем не менее, пребывание в Лицее не было для Вильгельма чем-то мучительным. Он хорошо учился, серьезно увлекался языками и стихосложением. И хотя Пушкин однажды написал:
Писатель! За свои грехи
Ты с виду всех трезвее:
Вильгельм, прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.
Саша Пушкин стал его другом, как и Антон Дельвиг и Иван Пущин. В 1812 году, когда Наполеон вторгся в Россию, Вильгельм решил бежать в действующую армию. Только мамины слезные письма остановили его от этого выбора. Первое напечатанное в 1814 году в журнале «Вестник Европы» стихотворение Пушкина «К другу стихотворцу» было посвящено Кюхельбекеру. Когда на переходный экзамен в Лицее в декабре приезжал Г.Р. Державин, то ему свое стихотворение читал не только Пушкин, но и Кюхельбекер — оду «Из туч сверкнул зубчатый пламень».
В 1817 году обучение в Лицее было завершено. Кюхельбекер получил серебряную медаль за успехи и ученость и чин титулярного советника. Высочайшим указом был определён вместе с Пушкиным в Главный архив Коллегии иностранных дел. При работе с документами Вильгельм был потрясен фактами зверств крепостничества. Он мечтал не о карьере дипломата, а о скромном месте школьного учителя где-нибудь в провинции, чтобы оставалось время для написания стихов. Юстина Яковлевна отговаривала сына от этих планов, говоря, что преподаванием и поэзией достатка не получить. Тем не менее, в том же году Вильгельм начал читать лекции по русской словесности в младших классах Благородного пансиона при Главном педагогическом институте в Петербурге. Среди его учеников были будущий поэт и дипломат Федор Тютчев, будущий композитор Михаил Глинка и Лев Пушкин, младший брат Александра. Скоро, правда, педагогической карьере пришел конец. За стихотворную поддержку Пушкина, отправленного в Южную ссылку, молодого преподавателя уволили.
Опять на помощь пришли друзья. Богатый вельможа обер-камергер Александр Львович Нарышкин, Петербургский губернский предводитель дворянства и бывший директор Императорских театров, собрался в 1820 году ехать заграницу. Ему был нужен секретарь, знающий европейские языки. Обратились к Дельвигу, но тот отказался и порекомендовал полиглота Кюхельбекера. Казалось, судьба улыбнулась Вильгельму.
Оказавшись в Париже, Кюхля стал читать лекции по русской литературе в либеральном научном обществе. Рассказывал о Новгородской республике, в негативном плане о Петре I, о крепостном праве. Директор Лицея Егор Антонович Энгельгардт писал выпускнику Федору Матюшкину, в то время морскому офицеру, в будущем — адмиралу и сенатору: «Невзирая на уродливость его фигуры, слушали его с должным участием, но черт его дернул забраться в политику и либеральные идеи, на коих он рехнулся, запорол чепуху, так как Нарышкин его от себя прогнал, а наш посланник запретил читать и, наконец, выслал его из Парижа». Опять карьера не задалась. Вильгельм вернулся в столицу, его нигде не хотели брать на службу и внесли в список неблагонадежных и опасных лиц, за которыми нужно следить.
Тогда же он написал знакомому в альбом несколько строк о себе: «Кюхельбекер — странная задача для самого себя — глуп и умен; легковерен и подозрителен; во многих отношениях слишком молод, в других — слишком стар; ленив и прилежен. Главный порок его — самолюбие: он чрезвычайно любит говорить, думать и писать о самом себе. Он искренне любит друзей своих, но огорчает их на каждом шагу».
Через Василия Андреевича Жуковского его устроили чиновником для особых поручений к генералу Алексею Ермолову, командующему Отдельным Кавказским корпусом. В Тифлисе он подружился с Александром Грибоедовым, с которым был знаком со времени работы в архиве, был первым читателем комедии «Горе от ума». Некоторые литературоведы считают, что он послужил прототипом главного героя.
Из Тифлиса Вильгельм писал Юстине Яковлевне: «У меня теперь почти единственная страсть: учиться и оставить по себе что-нибудь такое, что заставит прозвучать в стране мое немецкое имя как самое русское». С лицейских времен он старался доказать, что он русский, а не «тевтон». Кюхельбекер должен был получить место секретаря при русском посольстве в Персии, занятое впоследствии Грибоедовым, но умудрился поссориться с племянником Ермолова Николаем Похвисневым, который служил у дяди в чине губернского секретаря. Причиной ссоры была неуравновешенность и мнительность Кюхли. Он дал чиновнику оплеуху и вызвал его на дуэль. Поединок закончился ничем: пистолет Похвиснева дал осечку, а Кюхельбекер промахнулся. Результат был предсказуем — Вильгельма опять уволили.
В мае 1822 года он уехал в имение сестры Юстины в деревне Закуп. Службы не было, но теперь он мог полностью посвятить себя литературе. Через год Вильгельм перебрался в Москву. Друг Пушкина Петр Вяземский писал Василию Жуковскому, что Кюхельбекер «…собирается издавать журнал, но и тут беда: имя его, вероятно, под запрещением у цензуры. Советую ему приискать книгопродавца, который взял бы на себя ответственность издателя. Надобно будет помочь ему и, если начнет издавать, то возьмемся поднять его журнал. План его журнала хорош и Европейский; материалов у него своих довольно; он имеет познания. Кажется, может быть прок в его предприятии».
По совету знакомых Вильгельм решил объединиться с имевшим связи в литературной среде князем Владимиром Одоевским. Материальную помощь в издании альманаха «Мнемозина» (богиня памяти, мать Муз) предоставил их общий друг Александр Грибоедов. Вышло четыре книги, а потом выпуск прекратился. Еще Кюхля возобновил педагогическую деятельность: преподавал в женском пансионе Федора Кистера, считавшимся лучшим в Москве, давал частные уроки. Найти постоянное место службы ему никак не удавалось.
Энгельгардт, поддерживающий постоянную связь с лицеистами первого выпуска, писал «вольнолюбивому сумасброду» и «бунтовщику» Кюхле: «Ты много, много виноват, и тем более виноват, что от вины твоей страдаешь не ты один, но и твоя мать и Лицей наш». Во всех своих письмах Энгельгардт настойчиво предлагает Кюхельбекеру «одуматься» и стать «памятным отечеству и человечеству»: «не лучше ли, вместе того, чтобы истощать силы наши на борьбу бесполезную, употребить их на постепенное улучшение того, что нас окружает».
В апреле 1825 года Вильгельм приехал в Петербург. Жил у своего брата лейтенанта Михаила в казармах Гвардейского экипажа на Екатерингофском проспекте (ныне проспект Римского-Корсакова), а с октября у князя Александра Одоевского, корнета Конного лейб-гвардии полка, двоюродного брата Александра Грибоедова и Владимира Одоевского, на Почтамтской улице. Он познакомился и подружился с Кондратием Рылеевым, возглавлявшим наиболее радикальное крыло Северного общества декабристов. Оба разделяли либеральные идеи: свободолюбие, ненависть к деспотизму. За две недели до восстания он принял Кюхельбекера в члены тайного общества. «На предложение в оное взойти я согласился, но не разделял всех личных мнений Рылеева, частию даже мне не известных. Членами я никого не знал.Догадывался только об общей его цели, т.е. перемены в образе правления, а не именно какой перемены.До самого 14 числа я лично полагал, что нам суждено только предуготовить сию перемену, которая произойдет при наших сыновьях или даже внуках, лет чрез 50…»
Пушкин в 1825 году находился в ссылке в селе Михайловском и на ежегодную встречу лицеистов попасть не смог. Он написал стихотворение «19 октября», в котором назвал Кюхельбекера «Мой брат родной по музе, по судьбам».
14 декабря 1825 года Вильгельм Карлович появился на Сенатской площади вооруженный пистолетом и палашом, который ему вручил кто-то из толпы, отобрав у жандарма. Встретив своего бывшего ученика Льва Пушкина, отдал ему палаш и, подведя к Александру Одоевскому, представил его как «молодого солдата». На площади был и брат Михаил, предложивший Вильгельму уйти, сказав: «Сохрани хотя бы одного сына матери», но тот остался.
Во время восстания Вильгельм был очень активен. Он ездил в Гвардейский экипаж и в казармы лейб-гвардии Московского полка, сообщить, что начались действия; искал заместителя неявившемуся руководителю князю Сергею Трубецкому. Когда на площадь приехал великий князь Михаил, уговаривавший восставших разойтись, стрелял в него, но пистолет дал осечку. Несколько раз подъезжал к бунтовщикам и командир Гвардейского корпуса генерал Александр Воинов. Кюхельбекер стрелял и в него, но промахнулся. Он пытался собрать дрогнувших и побежавших от выстрелов картечи солдат, но построить их и идти в штыковую атаку на правительственные войска не удалось.
Вильгельму удалось уйти с площади. Дома он переоделся в одежду дворового человека, взял с собой слугу Семена Балашова и решил бежать за границу. Наняв извозчика, ночуя в имениях родственников, они добрались до поместья сестры Юстины. Остановились не в самом имении, а в соседней деревне. Здесь Вильгельм узнал, что в Закупе уже побывала полиция, был обыск, но ничего не нашли. За те две недели, что он сюда добирался, след его был потерян. Опять повезло.
Юстина Карловна дала брату крестьянскую рубаху, тулуп, лапти и шапку, а также паспорт на имя плотника Ивана Подмастерникова. Балашову справили документы на имя отставного солдата Кексгольмского мушкетерского полка дворянина Матвея Закревского,направляющегося к родным в Минскую и Могилевскую губернию. Еще она снабдила их деньгами и отправила на подводе с парой лошадей в сопровождении верного дворового человека Григория Денисова.Друзья и знакомые Вильгельма недоумевали, как это их нескладному, чудаковатому, «сумасшедшему» Кюхле — единственному из декабристов — удалось скрыться.
Кюхля направился в Варшаву. Его разыскивала полиция, в газетах опубликовали приметы преступника: «… коллежский асессор Кюхельбекер, который приметами: росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговоре кривится, бакенбарды не растут; борода мало зарастает, сутуловат и ходит немного искривившись; говорит протяжно, от роду ему около 30 лет». Проехали Борисов, Минск, Слоним. У небольшого городка Цехановец, на территории современной Польши, когда до Варшавы оставалось около 100 верст, Кюхельбекер отпустил слугу домой.
Вильгельм собирался найти в Варшаве двоюродного брата Александра Ивановича Альбрехта, генерал-майора и начальника гвардейской кавалерийской дивизии; соученика по лицею, штабс-капитана лейб-гвардии Конной артиллерии Семена Есакова; давнего приятеля семьи барона Павла Осиповича Моренгейма, главу дипломатической канцелярии великого князя Константина. С их помощью он надеялся раздобыть деньги и документы для перехода границы. Не успел. В Варшаве его опознали и 19 января арестовали. Закованного в кандалы Кюхельбекера отправили в Петербург, и в конце января он уже был в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Арестовали и Балашова. При проверке паспорта, обнаружили несоответствие — по документам молодому парню было 50 лет.
За покушение на жизнь члена императорской фамилии и генерала Воинова, участие в мятеже с пролитием крови, суд отнес Кюхельбекера к первому разряду преступников, заслуживших смертную казнь — отсечение головы. Великому князю Михаилу от отца перешло покровительство семье Кюхельбекеров. Сыграло роль и то, что Юстина Яковлевна была его воспитательницей. Поэтому он ходатайствовал о замене казни двадцатью годами каторжных работ. Срок этот позже сократили до пятнадцати, а затем до десяти лет. Также великий князь просил брата вообще заменить каторгу одиночным заключением в крепости с последующей бессрочной ссылкой.
Уже через месяц заключения Кюхля раскаялся в своих действиях. Он называет свое участие в бунте «преступным и дерзким безрассудством и молит: «да отпустит мне оное господь бог и, буде возможно, государь император», дает обещание «воздержаться впредь от всяких дерзких мечтаний и суждений касательно дел государственных; ибо уверился, что я для сего слишком недальновиден». В начале февраля 1826 года Дельвиг писал Пушкину: «Наш сумасшедший Кюхля попался, как ты знаешь по газетам, в Варшаве. Слухи в Петербурге переменились о нем так, как должно было ожидать всем знающим его коротко. Говорят, что он совсем не был в числе этих негодных Славян, а просто был воспламенен, как длинная ракета. Зная его доброе сердце и притом, любовь хвастать разными похождениями, в которые жизнь бросала его, я почти был в этом всегда уверен. Как от сумасшедшего от него можно всего ожидать, как от злодея — ничего».
Лишенный чинов и дворянства Вильгельм, в отличие от своих товарищей, не был отправлен в сибирские рудники, а 27 июля 1826 года стал заключенным Кексгольмской политической тюрьмы. Спустя шесть лет, 2 апреля 1832 года, в «Исповеди перед причастием», написанной в Свеаборге, он вспоминал: «…в день прибытия моего в крепость Кексгольм я действительно ощутил, хотя краткий, но сильный припадок моего недуга, который начался болезненным хохотом, какой случается при гистерических судорогах, а потом оказался бредом, похожим на ясновидение, без всякого сна».
Кюхельбекер оказался в камере, расположенной на втором ярусе Круглой башни. Еще шведами при строительстве в ней были сделаны восемь орудийных казематов. Когда в 1810 году упразднили крепости, расположенные на Карельском перешейке, все пушки из казематов вывезли. В начале лета 1826 года комендант Кексгольмской крепости получил указание из Петербурга — приготовить камеры для государственных преступников.Казематы переоборудовали в камеры-одиночки, разделенные перегородками из бревен, вместо амбразур были сделаны окна с решетками. Получилось шесть камер, а в центре небольшое помещение для часового.
Известно, что первое время содержание заключенных было строгим: «не выпускали не только пользоваться воздухом, но даже в баню; каждый был заперт». В январе 1827 года в крепость с инспекцией приехал генерал-губернатор Финляндии Арсений Закревский. Храбрый боевой офицер, участник Наполеоновских войн и бывший руководитель русской военной разведки и контрразведки, он смог облегчить участь арестантов. «Дозволено стало прогуливаться поодиночке по валу, видеться друг с другом в казематах и разрешено водить в баню». В конце апреля 1827 года Вильгельм вместе с другими декабристами был переведен в Шлиссельбургскую крепость.
Там Кюхельбекер тоже был недолго. Уже в октябре указом императора он был отправлен в арестантские роты при крепости Динабург (ныне Даугавпилс в Латвии). Затем был Ревель (ныне Таллин в Эстонии), потом Свеаборг (крепость в Гельсингфорсе, ныне Хельсинки). Все это продолжалось почти десять лет.
14 октября 1827 года при этапировании из Шлиссельбурга в Динабург, на почтовой станции Залазы близ Боровичей Новгородской губернии, Кюхля неожиданно встретился с… Пушкиным, возвращавшимся из Михайловского. Они не виделись семь с половиной лет. Александр Сергеевич отметил это в дневнике: «Вчерашний день был для меня замечателен. На следующей станции подъехали четыре тройки с фельдъегерем. Я вышел взглянуть на них. Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул; я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга — и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали».
А вот что написал в рапорте на имя своего начальства фельдъегерь Подгорный, перевозивший Кюхельбекера: «Отправлен я был сего месяца 12-го числа в гор. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.- Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнее отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать, а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег, я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.- Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству, как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег, сверх того не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я ещё более препятствовал иметь ему сношение с арестантом, а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет».
Из всех мест заключения, три с половиной года проведенные в Динабурге, наверное, были самыми спокойными. Судьба опять улыбнулась Кюхле: главным военным начальником там был генерал-лейтенант Егор Криштафович, родственник соседей сестры Юстины. У него на квартире даже состоялось свидание Кюхельбекера с матерью, приехавшей повидать непутевого сына. Генерал сумел облегчить пребывание Вильгельма: разрешил прогулки на плацу, получение книг и журналов, переписку. Правда, было много ограничений — писать только близким родственникам, касаться только семейных дел и отвлеченных тем. Эти послабления были большой радостью для Вильгельма. Он смог наладить тайную переписку с друзьями. В этом помогли поляки — офицеры крепостного гарнизона. Многие из них сами писали стихи и высоко оценивали произведения необычного узника. «Как ясный месяц блестит среди бесчисленного множества тусклых звезд, так и его благородное, бледное, исхудалое лицо с выразительными чертами выделялось сиянием духовной красоты среди огромной толпы преступников, одетых, как и он, в серый мундир отверженных», — вспоминал позже офицер крепости А. Рыпинский.
Весной 1831 года Кюхельбекера перевели в Вышгородский замок Ревеля. Его лишили отдельной камеры, освобождения от работ, своей, а не тюремной одежды, прав читать, писать и переписываться с родственниками, покупать еду за свои деньги. В ответ на его жалобы, начальство запросило Петербург и оказалось, что ранее все было сделано с разрешения царя. Николай I распорядился Кюхельбекера и на новом месте «держать как в Динабурге». Затем была Свеаборгская крепость, где ему разрешили переписку с братом Михаилом.Все годы заключения Вильгельм Карлович продолжал писать, выучил английский и греческий.
Как выглядело его тюремное заточение:
25 января 1826 года — доставлен в Петропавловскую крепость;
27 июля 1826 года — переведен в Кексгольмскую крепость;
30 апреля 1827 года — доставлен в Шлиссельбургскую крепость;
12 октября 1827 года — отправлен в Динабургскую крепость;
10 апреля 1831 года — переведен в Ревельскую цитадель;
7 октября 1831 года — доставлен в Свеаборгскую крепость, где находился до 14 декабря 1835 года, до отправки на поселение в Сибирь.Следовательно, по четыре года Кюхельбекер провел в Динабургской и Свеаборгской крепостях, по пять месяцев в Петропавловской, Шлиссельбургской и Ревельской крепостях и девять месяцев в Кексгольмской крепости.
В конце 1835 года его отправили в городок Баргузин Иркутской губернии. Здесь уже пять лет жил на поселении брат Михаил. Они завели хозяйство, стали выращивать новые для Сибири овощи и фрукты. Вильгельм продолжил занятия литературой.
Произошли изменения и в личной жизни. В сорок лет Кюхельбекер женился на дочери почтмейстера Дросиде Ивановне Артеновой. Дородная девушка полубурятка была на двадцать лет моложе, не умела читать и писать. Даже фамилию мужа произнести не могла и называла его «Клухребрехером». Влюбленный Кюхля, несомненно, ее идеализировал. Он писал Пушкину: «Для тебя, поэта, по крайней мере, важно хоть одно, что она в своем роде очень хороша: черные глаза жгут душу; в лице что-то младенческое и вместе с тем что-то страстное, о чём вы, европейцы, едва ли имеете понятие».
Здоровье не позволяло Вильгельму заниматься сельским хозяйством. Ухудшилось зрение, организм подтачивала чахотка. Дросида считала, что сочинять стишки — это баловство, надо зарабатывать деньги частными уроками. Она бранила его за каждый лист исписанной бумаги — это лишние траты, ссоры с мужем доходили до суда. И опять судьба улыбнулась Кюхельбекеру.
В 1840 году комендант Акшинской крепости на китайской границе (ныне Забайкальский край) майор Анемподист Разгильдеев пригласил его домашним учителем и гувернером к своим дочерям. Комендант предложил поэту 800 рублей в год — этих денег было бы достаточно для безбедного существования семьи. В доме коменданта были французские книги и фортепиано, Вильгельм стал понемногу оживать. В его дневнике есть даже запись, что на вечеринке плясал без отдыха кадрили, мазурки, вальсы. Образованного педагога из столицы захотели видеть и в других семьях, он смог рассчитался с долгами. Кажется, мечта жены осуществилась.
Вся наладившаяся жизнь закончилась неожиданно. Кюхлю угораздило влюбиться в свою ученицу, пятнадцатилетнюю красавицу Аннушку. Но и это еще не все. Жена майора тоже увлеклась учителем-поэтом. Разгильдеев решил, что приобщение к «светской жизни» создает слишком много соблазнов и перевелся в другую крепость. Исчезли и другие ученики от греха подальше, денег опять не было. В семье подрастали дети — Михаил и Юстина. Еще двое умерли во младенчестве. Материальное положение было тяжелое, начались упреки и скандалы. «Черные глаза» уже не «жгли душу».
В 1844 году Кюхельбекеру с семей разрешили перебраться в Курган, где был более мягкий климат. Иван Пущин сообщал Энгельгардту: «Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган со своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове. Не могу сказать Вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества. Я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужиковатой Дронюшки, как называет ее муженек и беспрестанный визг детей. Нрав ее необыкновенно тяжел и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоречить, а баба беснуется на просторе. Жаль, да помочь нечем».
Юстина Карловна купила им небольшой деревянный дом, записав его на Дросиду Ивановну. Впервые за долгие годы заключения и ссылки у Вильгельма Карловича появился отдельный кабинет. Здесь он пишет цикл лирических стихов, которые являются лучшими в его творчестве: «Участь русских поэтов», «Усталость» и др.
В Кургане прожили меньше года. Необходимо было переехать туда, где есть врач. В начале 1846 года они были уже в Тобольске. Кюхельбекер потерял зрение, началось кровохарканье, врачи уже ничем не могли помочь. Вильгельм Карлович переживал за судьбу маленьких детей и жены. В это время он познакомился и подружился с Петром Ершовым, автором «Конька-горбунка». Петр Павлович служил инспектором Тобольской гимназии, часто приходил в гости, стал для Кюхельбекера не только постоянным собеседником, но и секретарем. Он записывал под диктовку стихи Вильгельма Карловича, вел его переписку. 11 августа 1846 года Вильгельм Карлович скончался от чахотки. Его похоронили на старейшем в городе Завальном кладбище.
Дросида Ивановна, хоть была простая и неграмотная, оказалась лучше приспособленной к жизни, чем Кюхельбекер. Она выхлопотала себе от казны денежное пособие, потом еще получала деньги от Литературного фона, как вдова поэта. Вначале заботы о семье взял на себя Иван Пущин, а потом детей забрала к себе Юстина Карловна Глинка. Носили они фамилию Васильевы и только после амнистии в 1856 году им были возвращены дворянство и фамилия отца.
Дросида Ивановна продала дом в Кургане, жила в доме Пущина и в октябре 1849 года … у них родился сын Иван. Пущин как-то забыл, что «мужиковатая Дронюшка толстая и беснующаяся баба».
Пока Пущин был жив, он высылал ей деньги и жила она безбедно. Из Иркутска Дросида Ивановна изредка ездила в Баргузин навестить родителей, но визиты эти были недолгими, потому что ей там было скучно. В 1879 году Дросида Ивановна переехала в Казань, а затем в Петербург, стала столичной дамой с известной фамилией. Скончалась госпожа Кюхельбекер в 1886 году, пережив своего знаменитого мужа на 40 лет.
Можно добавить, что редкое имя Дросида имеет греческое происхождение и переводится как «роса». Имя притягивает внимание к своему обладателю, приносит ему удачу и благополучие. Так ли было в нашей истории? Скорее всего, да. Тогда рассмотрим и германское имя Вильгельм — «волевой, решительный защитник». В детстве он эмоциональный и чувствительный мальчик, нуждающийся во внимании окружающих. По мере взросления характер Вильгельма становится непростым: он смел, честен, решителен, но может быть вспыльчивым. И здесь все верно.
А. Лихой
